В целом перспектива ужасных страданий в конце жизни из-за всевозможных медицинских осложнений, приводящих в итоге к процессу умирания, преследует меня с тех пор, как я ещё в старших классах посмотрел видеозаписи на эту тему. Хотя обычно я стараюсь отодвинуть эти мысли на задний план. В отличие от более спекулятивных опасений, вероятность того, что я испытаю сильную боль под конец своей жизни, близка к 100% — поэтому я не могу просто отмахнуться от неё как от иррациональной.

Когда я стану старше, то планирую изучить, как минимизировать боль, которую я могу испытать во время операций, какие у меня есть варианты эвтаназии и тому подобное. Но всегда остаётся неизбежный риск того, что в ближайшем будущем произойдёт какой-нибудь несчастный случай или болезнь, и я окажусь в состоянии ужасной боли и буду вынужден принимать медицинские решения, не успев изучить соответствующие темы. Или, что ещё хуже, окажусь недееспособным и вообще не смогу принимать такие решения — а учитывая распространённость у других людей установок «за жизнь» и «страдание не так уж страшно», это поистине пугающая возможность.

Большинство людей игнорируют опасения по поводу медицинской боли, потому что до неё им ещё далеко. Несколько моих друзей считают странным, что я настолько близко к сердцу воспринимаю задачу уменьшения страданий и не пытаюсь рассматривать свои идеализированные моральные ценности с какой-то более дальновидной перспективы. Они склонны отмахиваться от боли, говоря, что она не так уж и плоха. Им кажется крайне странным, что я не хочу оставаться открытым к изменению своей моральной позиции в сторону возможности того, что страдания не столь уж и важны, а какие-то другие вещи имеют сопоставимую ценность.

Возможно, другие просто не понимают, каково это — быть мной. Для меня мораль — это не абстрактная интеллектуальная игра, в которой я выбираю позицию, которая кажется красивой и элегантной. Для меня мораль — это крик ужаса перед кошмарами вселенной и мольба о том, чтобы они прекратились. Конечно, мне нравятся интеллектуальные дискуссии, интересные идеи и гармоничные решения противоречий. И я понимаю, что чтобы всерьёз заниматься уменьшением страданий, нужно погружаться во множество глубоких и заумных тем. Но в конечном счёте всё это должно возвращаться к теме страданий — иначе это просто умственное самоудовлетворение в то время, как других существ пытают. Конечно, я и сам этим немало грешу. И в какой-то мере это необходимо для устойчивого активизма (Роб Виблин сказал что-то вроде «альтруизм — это марафон, а не спринт»). Но строить всю свою моральную систему на приятных абстракциях — не вариант для мозга, устроенного так, как мой.

В одном комментарии на Facebook* я написал:

У меня непреклонный подход, потому что уменьшение страданий — лишь одна из множества вещей, которые могут увлекать людей. Живые существа легко позволяют своим системам ценностей смещаться — и то, что вчера было для них главным, сегодня становится забытым делом. Взять хотя бы пример, который недавно обсуждался — живое суши в Японии. То, что люди могут получать удовольствие от очередной гастрономической причуды, не задумываясь о возможности того, что они причиняют огромные страдания, показывает, насколько широк спектр возможных человеческих мотиваций. Нам легко, сидя в уютных домах с полным желудком, рассуждать о разных моральных абстракциях, которые привлекли наше внимание.

Я говорю: нет. Когда вы позволяете другим вещам вытеснить важность уменьшения страданий, это не улучшение, а утрата сохранности вашей цели. В этом случае моё будущее «я» предало бы то, что важно для меня сейчас — и я этого не хочу. Это как если бы альтруист начал тратить все свои деньги на дорогие машины и особняки.

Конечно, в процессе определения того, что значит «максимально уменьшать ожидаемое количество страданий», поднимается множество неясных моральных подвопросов. Какие вычисления обладают сознанием? Нужно ли учитывать размер мозга? Как обращаться с бесконечностями? Эти вопросы необходимо решать, чтобы конкретизировать программу уменьшения страданий. Но ответ на эти вопросы не предполагает обмена страданий на какие-то другие ценности, которые могут привлекать наши благополучные умы — вроде сложности, знаний, жизни и прочего.

Мэтт Болл — ещё один человек, который понимает мою позицию:

Самый важный урок, который я усвоил за последние 20 лет, заключается в том, что неустранимая сердцевина всего значимого — это страдание. Хотя раньше я был уверен, что знаю о страдании всё, на самом деле я ничего о нём не знал. С тех пор у меня развилось хроническое заболевание, и я пережил времена, когда думал, что умру, и времена, когда хотел умереть. Раньше я беспокоился об абстракциях, словах и принципах. Я спорил об эксплуатации, угнетении, освобождении и тому подобном. Я не воспринимал страдание всерьёз. Теперь, когда я знаю, что это такое на самом деле, и как много его в нашем мире, все мои прежние заботы кажутся мне… ну, если выразиться помягче, нелепыми.

Один человек предположил, что прошлый опыт страданий — это «причина не бороться со страданием. Ваш собственный опыт исказил ваше представление о том, насколько плохо страдание. Это всё равно что человеку, который в детстве иногда голодал, держать годовой запас еды в подвале или проверять по двадцать раз в день, на месте ли его ключи, потому что однажды он их забыл».

Я ответил: «Некоторые из пережитых нами вещей, делающих нас уникальными, мы сохраняем в качестве терминальных моральных ценностей, тогда как другие — отбрасываем. Если бы мы не сохраняли никаких “искажений”, получаемых в процессе нашего развития, мы могли бы стать максимизаторами скрепок. Мои моральные “предубеждения” — это то, что делает меня мной.»

(Это отрывок из статьи «The Horror of Suffering».)

*. Facebook принадлежит Meta Platforms, которая в РФ признана “экстремистской” и запрещена — прим. пер.